Отрицая существование некоего «хитроумного плана», мы, естественно, тем самым отрицаем, что изготовление константиновских рублей являлось составной частью его выполнения. Но против утверждения В.А. Калинина, что акция чеканки рублей была инспирирована Николаем и императрицей Марией Федоровной, можно привести и другие возражения.

1. Если допустить, что инициатива чеканки рублей исходила из дворца и вызвана была тем, что «несколько десятков отчеканенных образцовых рублей с портретом отрекшегося от престола императора могли бы создать иллюзию его кратковременного царствования», чего «так добивались в дни междуцарствия Николай и Мария Федоровна», то возникает следующая неразрешимая проблема. Создать указанную иллюзию несколько десятков рублей могли бы лишь в том случае, если бы они были «опубликованы», т. е. распространены в качестве монеты нового типа в придворных и сановных кругах. Но утверждение нового монетного типа и санкция на выпуск его в обращение — это одна из незыблемых прерогатив императора. Как же могли Николай или Мария Федоровна, которые, как справедливо указывает сам В.А. Калинин, с первых дней междуцарствия «при каждом удобном случае демонстративно подчеркивали права Константина на престол» [1, с. 117], пойти на прямое и явное присвоение себе императорских прав, да еще в условиях, когда смена монетного типа вовсе не была неизбежной, поскольку при Александре I все монеты были «безликими»? Ведь одно дело — не подлежащее широкой огласке изготовление по распоряжению министра финансов монетных проб, которые могли быть либо утверждены, либо отвергнуты новым самодержцем, и совсем другое — дать указание, официально не имея на это никаких прав, об изготовлении монет нового типа с целью выпуска их (хотя бы и в малых масштабах) в обращение.

2. Е.Ф. Канкрин был человеком с характером и вместе с тем большим формалистом и педантом. Ничьей власти над собой, кроме власти императора, он не признавал. А так как после принесения присяги Константину императором по всеобщему убеждению формально стал он, то до разрешения династического кризиса только его повеления должны были в глазах министра финансов иметь законную силу. Поэтому невероятно, чтобы Е.Ф. Канкрин согласился на выпуск за пределы Монетного двора монет, которые не были официально утверждены (не забудем, что выпуск монет нового типа объявлялся особым царским манифестом или указом). В его глазах это выглядело бы как должностное преступление (да оно таковым и было бы на самом деле). В силу своего характера Е.Ф. Канкрин способен был открыто заявить о необходимости высочайшего повеления, но у него был и веский довод, чтобы предотвратить такую опасную акцию под благовидным предлогом: Монетное отделение в то время не функционировало, поэтому он мог сослаться на то, что монеты чеканить негде.

3. Рассматривая в своей статье один из побочных сюжетов, В.А. Калинин справедливо заметил, что опубликованный в 1926 г. дневник Николая за период с 21 ноября по 13 декабря 1825 г. «интересен тем, что в нем педантично перечислены фамилии и имена лиц, с которыми встречался и беседовал великий князь в каждый из этих дней» [1, с. 109 — 110]. Прав В.А. Калинин и в том, что эти дневниковые записи существенно важны для выяснения подробностей тех или иных действий Николая в период междуцарствия. Но если это так, то можно ли игнорировать тот факт, что среди огромного количества названных в дневнике лиц ни разу не фигурирует Е.Ф. Канкрин?

4. Чтобы доказать, что Канкрин не был инициатором чеканки константиновских рублей, В.А. Калинин указывает на то, что «начавшиеся на Монетном дворе работы были доведены до конца, и за день до воцарения Николая I Е.Ф. Канкрин получил два образцовых рубля», в то время как, если бы инициатива исходила от него, «он мог в любой момент прекратить и скрыть все следы работы над пробной монетой, убедившись в крушении своих честолюбивых замыслов» [1, с.103]. Такой довод представляется более чем странным. Наше убеждение, что Канкрин лишь в ночь с 13 на 14 декабря на чрезвычайном заседании Государственного совета узнал, что ни царствующего, ни бывшего императора Константина не будет, имеет веские основания, поскольку принципиальная позиция Николая и Марии Федоровны состояла в. том, чтобы в «семейное дело» посвящать как можно меньше посторонних (содержание переписки с Константином они скрывали даже от своего близкого родственника Евгения Вюртембергского). Но как ответить на вопрос: почему Николай и Мария Федоровна, если допустить, что инициаторами изготовления рублей были они, не остановили работы на Монетном дворе, когда убедились в крушении своих надежд добиться от Константина издания манифеста, т. е. 7 или 8 декабря? Ответ, по-видимому, может быть только один: они об этих работах ничего не знали, а потому и не могли их своевременно остановить.

Чтобы подкрепить свою версию косвенными данными, В.А. Калинин, не приводя доказательств, дает новую интерпретацию известного сюжета с изготовлением и раздариванием новодельных медалей на рождение Константина и Александра: «Не может быть сомнений, — пишет он, — что заказ на их чеканку последовал из дворца, а не был предпринят по личной инициативе Е.Ф. Канкрина» [1, с. 118]. При всей категоричности этого утверждения оно вызывает даже не сомнения, а вполне конкретные возражения. Прежде всего нельзя, как это делает В.А. Калинин, игнорировать тот факт, что в найденных до сих пор документах об этих медалях (а их шесть) нет ни малейшего намека на то, что они чеканились по указанию «из дворца» (хотя изготовление и распространение новодельных медалей ничего криминального в себе не заключало, и поэтому какая-либо конспирация в данном случае не имела бы смысла), зато имеются ясные указания на роль в этой затее Канкрина. Так, в письме управляющего Департаментом горных и соляных дел Е.В. Карнеева князю А.Б. Куракину от 10 декабря 1825 г. прямо сказано, что полученная им медаль в память рождения Константина «приготовлена на Монетном дворе по приказанию г. министра финансов собственно для Вашего сиятельства» [14, с. 209].

Нам представлялось, что документальные свидетельства достаточно убедительны, но если это не так, то в дополнение к ним можно привести и другие соображения. Новодельные медали, о которых идет речь, чеканились только в бронзе. Почему? Объясняется это просто. Е.Ф. Канкрин не был (во всяком случае в 1825 г.) особенно богат: он не владел наследственными имениями, не занимался казнокрадством, не брал взяток, жил, имея шестерых детей, на министерский оклад и высочайшие пожалования. Отсюда его ставшая для современников притчей во языцех бытовая скупость (которую он, между прочим, не без успеха переносил и на расходование государственного бюджета). Поэтому раздаривание им за свой счет бронзовых медалей никого не могло шокировать. Но невозможно вообразить, чтобы раздача высшим сановникам империи бронзовых медалей происходила по повелению «из дворца». Когда в марте — июне 1826 г. по повелению «из дворца» раздавались памятные медали на смерть Александра I, то бронзовые медали давали только нижним чинам, которые несли караул у гроба; офицеры, чиновники и даже «ближайшая прислуга» покойного получили медали в серебре, а высшие сановники (в их числе и А.Б. Куракин) - в золоте [15].

Еще одним доводом «в пользу» Канкрина является та оплошность, которая была допущена при раздаривании злополучных медалей на рождение Константина и Александра: сначала чеканились и раздавались медали только на рождение Константина, потом обнаружилось, что допускается бестактность, и к ним стали прибавлять медали на рождение Александра. Николай или Мария Федоровна никогда такую оплошность не допустили бы, а неуклюжий в придворных делах Канкрин мог.

В соответствии со своей гипотезой В.А. Калинин дает новую трактовку вопроса о судьбе шестого экземпляра рубля с гуртовой надписью, которого не оказалось в министерстве финансов при рассекречивании рублей в 1878 г. Как известно, есть две версии по этому вопросу: версия академика Академии наук СССР В.Л. Янина, согласно которой пропавший экземпляр присвоил сам Е.Ф. Канкрин, и версия автора данных строк, считающего более вероятным присвоение этого экземпляра Д.Ф. Кобеко. Отвергая обе версии, В.А. Калинин против приводившихся в их обоснование доводов возражений фактически не выдвигает, ограничившись замечанием, что во второй версии «не совсем понятны мотивы похищения константиновского рубля... выходит, что Д.Ф. Кобеко ... похитил константиновский рубль ... только для того, чтобы через два десятилетия не без труда избавиться от этой слишком известной монеты» [1, с.102]. Это замечание вызывает некоторое недоумение, потому что мотивы, которыми мог руководствоваться Кобеко, понять не так уж и трудно: будучи собирателем различных раритетов [16], он мог стремиться к обладанию засекреченным рублем вовсе не для того, чтобы избавиться от него (сделать это его могли заставить лишь позднейшие обстоятельства), а чтобы иметь в своем собрании редкий исторический памятник. Иначе говоря, он мог руководствоваться теми же мотивами, что и Я.Я. Рейхель, который более 30 лет владел своим экземпляром тайно, не осмеливаясь его никому показывать.

Рассмотрим, однако, собственную версию В.А. Калинина. Он считает, что один экземпляр рубля «Е.Ф. Канкрин должен был представить инициаторам поспешных «приготовлений» — Николаю или Марии Федоровне, чтобы отчитаться о выполнении порученного ему важного задания. Такой отчет мог состояться 13 декабря, когда во дворце ожидалось чрезвычайное заседание Государственного совета, на котором Николай провозгласил себя императором. Может быть, вопрос о Константиновском рубле был затронут ... во время первого официального доклада министра финансов новому императору 16 декабря» [1, с. 120—121].

Само по себе предположение, что Канкрин мог отдать один экземпляр рубля Николаю, представляется интересным и заслуживающим внимания. Конечно, ни о каком докладе Николаю перед заседанием Государственного совета 13 декабря не может быть и речи: Николай в эти часы с величайшим нетерпением ожидал приезда великого князя Михаила, который мог оказать ему существенную помощь в воцарении, лихорадочно раздумывал, выходить ли в Совет без Михаила, затем, решившись идти, «добрых полчаса», как свидетельствует Мария Федоровна, в страхе божьем вместе с матерью и женой молился ЦО, с. 21, 87, 95]. Тут не до заслушивания каких бы то ни было докладов Канкрина. Но 16 декабря министр финансов делал первый доклад Николаю, во время которого представил образцы находящихся в обращении золотой и серебряных монет и испрашивал повеления, чеканить ли впредь монеты в прежнем виде или с портретом императора [17]. Разве не мог он в ходе этого доклада показать Николаю один экземпляр константиновского рубля не в качестве отчета о выполнении «важного задания», как считает В.А. Калинин, а в плане покаяния в своем непредвиденном «прегрешении»? И разве нельзя предположить, что Николай оставил эту монету у себя? Абстрактно рассуждая, это, по-видимому, вполне могло быть. Но чтобы такая версия превратилась в предположение более или менее вероятное, нужно ответить по крайней мере на два вопроса.

Во-первых, почему педантичный Е.Ф. Канкрин не оставил в пакете с пятью засекреченными рублями никакого документа о передаче одного экземпляра императору? В ходе рассекречивания рублей министр финансов С.А. Грейг оставлял записи о выданных по указанию Александра II экземплярах, в том числе и оставленном императором для себя. Но если это делалось при рассекречивании, то почему не было сделано при засекречивании? Позднейшее хищение такого документа следует исключить, так как лица, имевшие доступ к секретному архиву, никакой выгоды из этого извлечь не могли. Ответа на этот вопрос в статье нет.

Во-вторых, куда же могла деться эта монета? Оговорившись, что «следствие об этом исчезнувшем экземпляре нельзя считать законченным», В.А. Калинин тем не менее считает возможным «пунктиром обозначить вероятный путь» этой монеты: «Медальная палата Монетного двора - Министерство финансов - Зимний дворец - Варшава - ? - аукцион 1898 г. во Франкфурте-на-Майне» [1, с. 121]. Так как никаких объяснений при этом не дается, вопросительный знак напрашивается не только между Варшавой и аукционом 1898 г., но и применительно к самой Варшаве. В самом деле, зачем Николаю потребовалось отправлять рубль в Варшаву, нанося этим обиду Константину? Это совершенно не вяжется со всем стилем лицемерных взаимоотношений в царской семье, а особенно — отношением Николая к Константину. Кроме того, появляется масса других вопросов. Выдвигая эту версию, В.А. Калинин счел возможным, впрочем, не подавать ее как достоверный факт: «Детальное обоснование такой версии, — замечает он, — нуждается, естественно, в дополнительном исследовании». В этом он прав.

Нам представляется,что в своей статье В.А. Калинин пошел не от анализа конкретной ситуации каждого дня междуцарствия, а от гипотетически выстроенной логической схемы, выборочно подкрепляя ее всем, что могло бы, по его мнению, работать на нее, и оставляя без внимания все, что ей не соответствует, включая документальные данные, свидетельства современников и мнения многих авторитетных историков. С таким методическим подходом согласиться трудно.

1. Калинин В.А. Константиновский рубль и междуцарствие 1825 г.//Нумизматика в Эрмитаже. Сборник научных трудов. — Л., 1987.

2. ПСЗ (1). — Т. 24.

3. В 1797 г. Сенат опубликовал его под длинным и неопределенным названием: «Акт, высочайше утвержденный в день священной коронации его императорского величества, и положенный для хранения на престоле Успенского собора».

4. Хотя в «Учреждении...» совершенно ясно было определено, что титул цесаревича «принадлежит одному, объявленному всенародно, престола наследнику» (в соответствии с этим его носил Александр), в 1799 г. Павел издал манифест, которым «во мзду и вятшее отличие» пожаловал титул цесаревича Константину, не найдя нужным при этом даже упомянуть об «Учреждении...». Историк Е.П. Карнович считал, что тем самым «император Павел Петрович как бы отменял изданное и прочитанное им при коронации, 5-го апреля 1797 года, «Учреждение об императорской фамилии»...» (Карнович Е.II. Цесаревич Константин Павлович. — СПб., 1899. — С. 74). По-видимому, «как бы отменял» это слишком сильно сказано, но что Павел продемонстрировал тем самым свою решимость не считаться с им же изданными законами — это бесспорно.

5. Эйдельман Н.Я. Грань веков. — М., 1982.

6. ПСЗ (1). — Т. 6. — № 3534.

7. ПСЗ (1). —Т. 26. Характерно, что в 1825 г. Константин, узнав о принесении ему присяги, послал 3 декабря отношение председателю Государственного совета князю П.В. Лопухину, в котором в самых резких выражениях обвинил его и весь Совет в нарушении присяги Александру I, ибо они клялись в верности наследнику, который будет назначен, а из манифеста Александра от 16 августа 1823 г. стало известно, что наследником назначен Николай (Корф М.А. Восшествие на престол императора Николая I. — 3-е изд. — СПб., 1857.— С. 207 — 210). Это же обвинение содержалось в тот же день отправленном письме Константина министру юстиции Д.И. Лобанову-Ростовскому.

8. ПСЗ (2). — Т. 1.

9. Василич Г. Император Александр I и старец Федор Кузьмич. — 2-е изд. — М., 1910.

10. Междуцарствие 1825 г. и восстание декабристов в переписках и мемуарах членов царской семьи. — М.-Л., 1926.

11. Сложившееся позднее обманчивое представление о незыблемости павловского закона о престолонаследии сформировалось под влиянием того, что Николай I включил его принципы (а также право наследника на отречение) в «Свод основных государственных законов» (Свод законов Российской империи, 1857 г. — Т. I. — Ч. I. — С. 2 — 4), а также в связи с тем, что начиная с Николая I ни у кого из самодержцев длительное время не было ни желания, ни необходимости эти принципы нарушать, в результате чего трон спокойно переходил от отца к старшему сыну (воцарение Александра II, Александра III и Николая II). Однако убежденность в своем праве не считаться с этими принципами русские цари сохранили за собой до конца. Когда представители Государственной думы А.И. Гучков и В. В. Шульгин ехали принимать отречение Николая II, они везли с собой проект манифеста об отречении в пользу законного наследника цесаревича Алексея. Император заявил им, что до трех часов дня думал передать престол сыну, но потом решил отречься в пользу брата Михаила, что и было сделано (Шульгин В.В. Дни. — Л., 1925. — С. 177).

12. Ключевский В.О. Сочинения. — М., 1958. — Т. 5.

13. Пресняков А.Е. 14 декабря 1825 года. — М.-Л., 1926.

14. Бартошевич В.В. Константиновский рубль// Вопросы истории. — 1976. — № 7.

15. ЦГИА СССР. — Ф. 37. — Оп. 17. — Д.1119.— Л. 74 — 75.

16. В исследовании Т.О. Соколовской «Капитул Феникса. Высшее тайное масонское правление в России (1778—1822 гг.)» приведены интересные фотографии масонских реликвий, находившихся в собрании Д.Ф. Кобеко (Вестник императорского общества ревнителей истории. — Пг., 1915. — Вып. II. — С. 248, 253). Заметим попутно, что цесаревич Константин до запрещения лож в 1822 г. был масоном.

17. Подробнее об этом: Бартошевич В.В. Об одном спорном вопросе в истории константиновского рубля//Тр. ГИМ. — М., 1980. — Вып. 53. — С. 88—89.